Ближневосточная терапия для России

Колонка обозревателя Константин Эггерт Редактор Московского бюро Русской службы Би-би-си

Более десяти лет после распада СССР считалось, что у России нет ближневосточной политики. И вот в последние годы она появилась. По крайней мере, так утверждают российские официальные лица. Она состоит в "обеспечении национальных интересов России".

В очередной раз разобраться, на чьей стороне Россия, попытался на днях израильский премьер

В чем же состоят интересы? Этого пока точно никто объяснить не может.

Хотя бы потому, что, с одной стороны, президент России и его министры говорят, что не заинтересованы в превращении Ирана в ядерную державу. А с другой, представители Москвы всячески препятствуют любой попытке любой страны, группы стран или организации оказать давление на Тегеран.

Опять же, и президент России, и его министры утверждают, что хотят противостоять международному терроризму и поэтому понимают озабоченность Израиля обстрелом Хайфы и других израильских городов боевиками "Хезболлы". Но при этом представители ФСБ отказываются внести "Хезболлу" в список террористических организаций на основании того, что она "не действует на территории России".

Более того, представители России долго отказывались признать, что ракеты, захваченные израильтянами на складах исламистов в Ливане, - российского производства.

Наконец, санкционируя охоту за боевиками-исламистами на Северном Кавказе, российское политическое сословие не скрывает своего удовольствия от успехов "иракского сопротивления", как его часто величают в сводках новостей государственные телеканалы.

Смысл слов президента

В очередной раз разобраться, на чьей стороне Россия, попытался на днях израильский премьер Эхуд Ольмерт. Он побывал с визитом в Москве.

Вместе с группой главных редакторов российских изданий я встретился с Ольмертом перед отлетом из Москвы и спросил его, получил ли он от российского руководства гарантии того, что оружие, поставляемое в Сирию, больше не попадет к "Хезболле".

Ближневосточная линия Москвы - это часть политики психологического реванша за поражение в "холодной войне"

"Мне это обещали президент Путин и министр обороны Иванов. Посмотрим, как Россия будет выполнять свои обещания", - осторожно ответил Ольмерт.

Впрочем, возможно, разгадку ближневосточной стратегии Москвы стоит искать в другом высказывании, которое, по словам Ольмерта, прозвучало из уст Владимира Путина: "Россия больше не будет придерживаться на Ближнем Востоке односторонней политики".

Смысл путинских слов в том, что Москва не вернется к исключительно проарабской политике 1960-х-1980-х годов. Однако при этом, ясно, что и произраильской эта политика не будет.

Собственно, едва ли израильтяне этого ожидают. Многие считают, что для Москвы позиция "честного посредника" в ближневосточных делах могла бы оказаться весьма выгодной - в силу давних симпатий части арабов и миллионной общины выходцев из бывшего СССР в Израиле.

Вопрос приоритетов

Однако на практике оказывается, что подобная роль Москве пока не дается. Связано это с тем, что Ближний Восток все больше и больше видится многим в Москве как поле противостояния Соединенным Штатам.

Речь не идет о новой "холодной войне" - на нее у России, даже в условиях нефтегазового бума, нет ни сил, ни желания.

Скорее, это попытка продемонстрировать независимость собственной внешней политики через отторжение политики США. То есть, важной оказывается не сущность курса, а то, что он отличается от того, который проводит "вашингтонский обком".

В этом смысле, ближневосточная линия Москвы - это часть политики психологического реванша за поражение в "холодной войне". То есть, дело здесь прежде всего в самочувствии российского общества и его политического руководства.

В то же время, Ближний Восток сегодня явно не входит в число жизненно важных для России регионов. Сохранение же если не партнерства, то хотя бы нормального баланса отношений с Америкой, в число приоритетов явно входит.

Поэтому, скорее всего, и поставки оружия Сирии, и ядерные реакторы для Ирана, вполне могут оказаться предметом торга с Белым домом. Если судить по слухам, циркулирующим в штаб-квартире ООН, возможно, так оно уже и происходит.