БИ-БИ-СИ НА ДРУГИХ ЯЗЫКАХ
Украинский
Азербайджанский
Узбекский
Киргизский
Остальные
Обновлено: понедельник, 17 ноября 2008 г., 07:19 GMT 10:19 MCK
Между алгеброй и гармонией
Анна Асланян
Для BBCRussian.com

"Достоевский: язык, вера и литература"
В Великобритании вышла книга Роуэна Уильямса, архиепископа Кентерберийского, "Достоевский: язык, вера и литература" (Rowan Williams. "Dostoevsky: Language, Faith, and Fiction" (Continuum, 2008), в которой автор разбирает ключевые романы русского писателя.

У Сергея Довлатова есть зарисовка с натуры - разговор в компании русских эмигрантов: "Наши дети не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского?" - "Пушкин жил, и ничего". Замечено справедливо, но верно и то, что в англоязычном мире Достоевский по-прежнему один из самых популярных русских писателей. Народ шутит, мол, не читать его - преступление, а читать - наказание, жалуется на неадекватные переводы, но все-таки читает.

Роуэна Уильямса, архиепископа Кентерберийского, качество переводов тоже беспокоит, и на то есть особые причины - он овладел русским специально для того, чтобы изучать Достоевского в оригинале.

Я надеялся обнадежить людей, дать им понять, что существуют на свете писатели и философы, заглянувшие в бездну, повидавшие и торжество человеческой души, и темные ее стороны, но все же не отошедшие от христианства
Роуэн Уильямс

Серьезно увлекшись произведениями классика еще в студенческие годы, Уильямс по сей день продолжает черпать в них вдохновение. Летом прошлого года архиепископ посвятил исследованиям творчества Достоевского специально взятый трехмесячный отпуск. Результатом стал недавно вышедший труд "Достоевский: язык, вера и литература".

В одном из интервью Роуэн Уильямс сказал, что его книга адресована в первую очередь сомневающимся: "Я надеялся обнадежить людей, дать им понять, что существуют на свете писатели и философы, заглянувшие в бездну, повидавшие и торжество человеческой души, и темные ее стороны, но все же не отошедшие от христианства". Не обозначь автор свои намерения в прозвучавшей по радио беседе, понять их рядовому читателю было бы куда сложнее.

Петербург без Достоевского

Особенно огорашивает у Достоевского его привычка вкладывать собственное мнение в уста какого-нибудь недальновидного персонажа, обладающего явными недостатками
Роуэн Уильямс

В основу размышлений на заглавные темы трактата легли четыре ключевых романа Достоевского: "Идиот", "Преступление и наказание", "Бесы" и "Братья Карамазовы"; помимо этого, в книге встречаются ссылки на "Подростка", "Двойника", публицистику и письма, а также на работы других исследователей, в том числе Михаила Бахтина, оказавшего на автора немалое влияние. Герои Достоевского служат своего рода иллюстрациями тезисов Уильямса: о неоднозначности истины, о природе добра и зла, о предназначении художественного слова - всех не перечислить.

В книге встречаются разобранные весьма подробно, словно в учебнике по литературе, сцены из названных романов, снабженные авторскими комментариями и умозаключениями. Последние не всегда можно назвать революционными. Например, называя Мышкина и Рогожина "непохожими близнецами", "соучастниками", Уильямс вряд ли претендует на первенство среди интерпретаторов - такого рода трактовкой сегодня никого не удивишь. Попадаются, однако, и неожиданности. Так, укушенный палец Алеши Карамазова становится фаллическим символом, а в предложении Лизы Хохлаковой перевязать ему рану усматривается желание подавить сексуальность поклонника. Лизин собственный палец, который она намеренно зажимает дверью, тоже фигурирует в ряду фрейдистских ассоциаций.

Особое внимание автор сосредотачивает на Мышкине, памятуя, что Достоевский имел целью "изобразить положительного прекрасного человека" и называл своего героя "князем Христом". Уильямс начинает свой дискурс с того, что "Христа как историческую фигуру в художественном произведении изобразить невозможно", но главное, по его словам, не в этом. Мышкин, в отличие от Христа, "обладает силой, которую не умеет должным образом использовать", "не способен к зрелому выбору", а значит, до идеальной личности ему далеко - более того, добро, которое он исповедует, нередко оказывается деструктивным. Вердикт автора: "Мышкин - "хороший" человек, который не может не причинять вреда".

Читая книгу, то и дело задаешься вопросом: а где же сам Достоевский, анонсированный в заглавии? Действительно, многое - да что там, все - в прозе писателя неотделимо от его жизненного опыта. Арест, приговор и каторга, эпилепсия, смерть сына - даже если считать все эти подробности общеизвестными (скажем, рассчитывая на аудиторию, целиком состоящую из филологов-славистов), упомянуть их в подходящем контексте не помешало бы. Уильямс неоднократно сравнивает автора с Богом, а написание книг - с сотворением мира. Если исходить из этой точки зрения, то творцу среди его созданий действительно не место.

Бесовское искусство

По ходу чтения порой и вправду начинает казаться, что Уильямс, увлекшись сюжетами выбранных им романов, обоснованием подтекста и дискуссией с другими критиками, забыл про главный предмет своего сочинения. Но вскоре автор спохватывается и снова обращается к личности самого Достоевского, на самом деле глубоко его интересующей. Впечатление такое, будто он воспринимает классика как потенциального - живи они в одну эпоху - собеседника, а в чем-то и единомышленника.

В то же время Уильямсу прекрасно известны реакционные воззрения Достоевского, которому не чужды были ни ультра-патриотические настроения - "агрессивная защита русской духовности и мессианской самоуверенности как явлений уникальных", - ни антисемитизм - "непростительный предрассудок". Не замалчивая - и, разумеется, никоим образом не поддерживая - подобные взгляды, Уильямс как бы оправдывается перед читателем за некое мракобесие, имеющее место быть в голове великого, как ни крути, мыслителя.

Козырную карту апологетов православия, "если Бога нет, то все дозволено", архиепископ разыгрывает сдержанно, без патетики

Говоря, к примеру, о русском национализме, он отмечает, что "особенно огорашивает у Достоевского его привычка вкладывать собственное мнение в уста какого-нибудь недальновидного персонажа, обладающего явными недостатками". Дескать, писатель, выставляя себя в невыгодном свете, отчасти признает собственные заблуждения, и было бы несправедливо слишком строго судить его за присущий ему в чем-то экстремизм (последний термин Уильямс иногда для пущей корректности заключает в кавычки).

Роуэн Уильямс вообще не склонен судить - ни Достоевского, ни его героев; при этом не возникает ощущения, что он руководствуется тут исключительно христианскими заповедями. Хотя книга, естественно, в большой степени посвящена вопросам религии, позиция главы англиканской церкви здесь отнюдь не воинственная. Он не стремится провести отчетливую границу между разными степенями веры и неверия, часто используя обороты вроде "ответственность, христианская или атеистическая". И подчеркивая, что самого Достоевского не интересовали доказательства существования Бога как таковые, и утверждая, что "атеизм для Достоевского - по сути, конец культуры", автор упорно воздерживается от выводов. Последнего слова, утверждает он, нет и не может быть; "мир держится на том, что в нем не бывает закрытых вопросов".

Дьявол - сила, за счет которой события движутся вперед, а значит, без которой не могло бы зародиться повествованиеe

Знаменитое достоевское "Христос ошибался - доказано! Лучше я останусь с ошибкой, со Христом, чем с вами" Уильямс не подает как абсолют, а лишь дипломатично сопровождает ремаркой "Пока остается язык, остаются и противоречия". Даже козырную карту апологетов православия, "если Бога нет, то все дозволено", архиепископ разыгрывает сдержанно, без патетики. По его мнению, высказывание Достоевского не следует понимать как прямую критику атеизма: "имеется в виду не в то, что без Бога все стали бы плохими - скорее, что без Бога мы не умели бы связывать одно действие с другим, строить жизнь, в которой есть смысл".

Одна из глав книги - с предсказуемым заглавием "Бесы" - посвящена рассуждениям о взаимосвязи зла и добра, об искушениях и выборе, а также о художественной литературе и ее источниках. Сравнивая всевозможные эффекты демонического присутствия во времена Достоевского и в наши дни, Уильямс пишет: "Дьявол - сила, за счет которой события движутся вперед, а значит, без которой не могло бы зародиться повествование". Эти слова с большой вероятностью найдут отклик у многих, причем не только в секулярных кругах. Отсутствие назидательности в голосе автора заставляет к нему прислушиваться. Но, если быть откровенным до конца, искры божьей (каким бы каламбуром это ни звучало) в сочинении архиепископа разглядеть все равно не удается. Впрочем, таковы, видимо, законы жанра.

Прайм-тайм-Достоевский

На какую полку поставить книгу Уильямса - вопрос непростой; даже среди продавцов книжных магазинов на этот счет имеются разногласия. С одной стороны, явно напрашивается нечто посередине между отделом литературной критики и уголком теологии. Стиль и язык книги во многом подтверждают такую классификацию - вероятно, в данных областях науки обилие утверждений, выражаемых на профессиональном арго и не требующих четкости в обычном понимании, является нормой.

С одной стороны, Уильямс с энтузиазмом подхватывает слова Достоевского о том, что "дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти", с другой - пытается говорить об иррациональном на языке стандартных формул

Однако читателю неискушенному многое в тексте режет слух, поэтому уследить за всем, что хочет сказать автор, зачастую бывает сложно. Даже если настроиться на аналитический лад, искренне желая постичь тезис "вера и литература глубоко связаны друг с другом", вторая часть фразы - "не потому, что вера - вариант литературы в тривиальном смысле слова, а потому, что и то, и другое суть варианты добровольной лингвистической деятельности, противостоящей свыше функциональному порядку вещей" - моментально сбивает с толку. Вспоминается вечнозеленое "Мысль - это интеллектуальный эксцесс данного индивидуума", а после долго не дает покоя вопрос, для кого же это все-таки написано.

Конечно, никто не ожидает от автора перехода на более привычный потребителю современной массовой культуры популяризаторский стиль. Хотя соответствующая терминология в книге как раз присутствует: кроме уже упоминавшегося "зрелого выбора" (adult choice), тут встречаются и "затянувшееся детство", и откровенно психотерапевтические "периоды злоупотребления.

Автор не устает подчеркивать, что проблемы, волновавшие Достоевского, от терроризма до растления малолетних, не потеряли актуальности и сегодня, однако при всей справедливости этих наблюдений им не хватает достойной формы - преподносятся они то клинически-сухо, то высокопарно, то как-то уж совсем не по-достоевски.

С одной стороны, Уильямс с энтузиазмом подхватывает слова Достоевского о том, что "дважды два четыре есть уже не жизнь, господа, а начало смерти", с другой - пытается говорить об иррациональном на языке стандартных формул. Словно никак не может решить, что здесь уместнее.

Жаль, что прекрасная возможность показать бессмертного классика достаточно широкой аудитории в прайм-тайм не реализована в книге полностью. Вошедшие в пословицу "наши дети", те, что не читают Достоевского, вряд ли возьмутся за него под влиянием архиепископа. Но если это все же произойдет, их предупреждали: на легкое чтение пусть не рассчитывают.



МАТЕРИАЛЫ ПО ТЕМЕ


 

Русская служба Би-би-си – Информационные услуги